Стих Никита Кожемяка и Змей Горыныч Русь делили

image_pdfimage_print

Расскажу тебе, дружочек,

Историческую сказку:

Отчего на Приднепровье

Столько Змиевых валов,

Как смышленая дворняжка

Помогла спастись хозяйке,

Как обычный русский парень

Чудо-юдо поборол.

Жил да был на белом свете

Трехголовый Змей Горыныч.

Так прозвали его люди,

Потому что был он с гор.

Ну а может, потому что

Был он, как гора, огромный:

Солнце закрывал собою,

Как траву, топтал сыр-бор.

Или потому что пламя

Изрыгал — и все горело.

А еще красавиц русских

На съеденье умыкал.

Слово есть гарын, что значит

В тюркских языках «желудок».

Ненасытную утробу —

Вот Горыныч что являл!

Как звала его мамаша,

Достоверно неизвестно.

Только знали, что на запад

Улетал он в свой погост.

Там драконье поселенье…

А погиб Горыныч в море:

Тендра — так зовется остров,

Говорят, драконий хвост.

Но давай всё по порядку.

Есть истории начало,

Как повадился Горыныч

Русь святую разорять.

Мужики пытались драться,

Но лишь поломали вилы.

Даже топоры и копья

Не могли его пронять.

Ведь покрыта была шкура

Чешуёй, будто чугунной,

Веки, как стальные ставни,

Надвигались на глаза.

Для него стрела — комарик,

Факел для него как спичка,

А копье иль меч буланый

Как пчела или оса!

С теми, кто отпор давали,

Змей жестоко расправлялся:

Разносил деревни в щепки,

Поедал людей и скот,

Ну а если выходили

На него дружиной ратной,

Жёг огнем, давил ногами,

В общем, зверь был ещё тот!

А иначе он не может —

В их семействе все такие.

В генах хищная природа —

Догонять и убивать.

Но не так все примитивно…

Как-то утром Змей подумал:

«Когда все тебя боятся,

Начинаешь уставать.

Постоянные погони,

Крики, слезы и проклятья

Как мне это надоело!

Может, старым становлюсь?

Или я заболеваю?

Хочется уже почёта

Или даже поклоненья.

Будет скучно — ну и пусть!»

Так все чаще Змей Горыныч

Думал, глядя с гор на землю,

Где он ненависть посеял,

Вырастил ужасный страх.

И какой-то хитрый дядька —

Таковой всегда найдется —

Эту струночку нащупал

В его крошечных мозгах.

Выступил он с дерзкой речью

На собрании народном.

Молвил: «Рано или поздно

Вор проклятый к нам придёт.

Надо с ним договориться,

Лучше сразу откупиться —

Хай берет, что пожелает,

Он же всё не унесет!

Пусть он русского не знает,

Ему жестами покажем,

Чай, сообразит, тварюка…

Ну а чем не шутит черт?

Люди дядьку поддержали

И, хоть каждый сомневался,

Большинством постановили:

Попытаемся, а чё!

Так и сделали. Как только

Змей над лесом показался,

Приготовили припасы,

Расстарались ублажить:

С каждого двора собрали

Коз, овец и уток жирных,

Поросят, бычков молочных

И мёд-пиво, чтобы пить.

Змей глядит — глазам не верит:

Где мечи, где копья, сети?

Где рогатины хотя бы?

С кем вести неравный бой?

Вместо мужиков отважных

И богатырей ретивых

Вышли к нему делегаты —

Старцы с белой бородой.

Красны девицы в монистах

Поднесли на блюде чарку

И на вышитой ширинке

С солью белый каравай.

Сделав круг, Горыныч мягко

Приземлился на лужайке,

Из-за спин, видать, пинками

Выскочил тот краснобай,

Пал пред Змеем на колени,

Раз пятнадцать поклонился

И давай махать руками,

Помогая головой:

Мы от чистого, мол, сердца,

Ты с дороги, мол, голодный,

Кушай наши подношенья,

Что не съешь, дадим с собой.

Эти жесты доброй воли

Змей Горыныч сразу понял,

Но от новых ощущений

Растерялся, ей же ей.

Может, люди тянут время?

На подмогу князь шлет войско

Или отозвал с дозора

Трёх своих богатырей?

Но решив, пока всё тихо,

Перед битвой подкрепиться,

Принялся за угощенье,

Кости, словно лёд, дробя.

Слопал все единым махом,

Долго ли тремя-то ртами!

Чарку осушил и бочки,

Будто кинул за себя.

Даже каравай на коготь

Наколол и съел с солонкой,

А потом на чистом русском

Рот центральный говорит:

«Ну и где ж это дружина?

После сытного обеда

Можно и покуролесить.

Ваш медок зело бодрит!»

Да как пукнет, словно пушка!

Девки с визгом убежали,

Старики носы зажали,

Аспид, как табун, заржал.

Дядька же переговорщик,

Кланяться не прекращая,

Потом хладным истекая,

Змею план свой проорал.

Ёлкой в зубе ковыряясь,

Пораскинул тот мозгами,

Головы переглянулись,

Молвит средняя опять:

«На мир-дружбу я согласен,

Но условие такое:

Не хочу я по подвалам

Красных девушек искать.

Сами вы определите

Лучшую из всех красивых —

И тогда село не трону,

Заберу и улечу.

Думайте до завтра. Ужин

Здесь я подожду. И кстати,

Хай блинов нажарят бабы —

Страшно сладкого хочу!

Всё, пока, спокойной ночи

Не желаю, до свиданья», —

И бесстыжий рептилоид

В унисон захохотал.

Когда люди всё узнали,

Дядьку сгоряча побили.

Сколько он зубов, волосьев,

Родственников потерял!

Эт потом уже признали

Его скромные заслуги.

И хотя он после бойни

Шепелявил и оглох,

Выбрали жрецом почётным.

Он потом учил убогих —

Для глухих язык по ходу

Этот дядька изобрел.

В тот же судьбоносный вечер

Долго люди на майдане

Спорили, ругались, дрались

И катались по земле.

Всё ж решили малой кровью

Обойтись и жить спокойно,

Потому что девок страшных

Было больше на селе.

Весть об этом договоре

С трёхголовым душегубом

Облетела всю округу

И приверженцев нашла.

Лишь завидят Змея с вежи,

Соберут ему гостинцы,

Красну девицу поставят —

И деревня спасена.

Постепенно все привыкли,

Даже слух прошел, что девок

Вовсе он не поедает,

А совсем наоборот.

Дескать, у драконов этих

Многожёнство — это норма,

Чтобы не было им скучно,

Нужен женооборот.

И вдобавок проходимцы,

То есть странники, калики —

Им народ обычно верит,

Хоть они обычно врут —

Говорили, что Горыныч

Знатен и богат, как кесарь,

У него огромный замок,

И все девки в нем живут.

Там вообще культура толще,

Мы тут лаптем щи хлебаем,

А у них стекло и вилки,

Бабы носят кружева,

По нужде на двор не ходят,

А в горшки — ночные вазы,

Ну и что, что на чужбине,

Зато в шёлковых чулках.

Слухи обрастали гуще:

Змей владеет языками,

Может, он большой ученый,

Филантроп и патриот.

Там с красавицами туго —

Бабы лошадей не краше.

Вот он русских и таскает —

Улучшает генофонд.

Время шло, и Змей занёсся,

Стал нахальным и спесивым,

Перестал, как сумасшедший,

Свое брюхо набивать.

Пожелал: «Во время пира

Музыканты пусть играют,

А красавицы танцуют —

Сам хочу я выбирать».

Ляжет, гад, аки патриций,

Уплетает, запивает,

Из отверстий дым пускает

В виде стрелок и сердец.

Девы водят хороводы,

Как на ярмарку, одеты,

Круто спинки выгибают

И мечтают про дворец.

Были, правда, и такие,

Кто ни в жисть не соглашались,

С домочадцами бежали

На восток, на север, юг.

Так страна и расширялась

За счет этих непокорных,

Не проникшихся наивно

Ни одной из заманух.

Слух до Киева добрался.

Князь подумал: «Хлеба, зрелищ —

Все не ново, но полезно:

Змей у нас теперь партнер.

Пусть подавится, вражина!

Жаль, не я это придумал,

Эх, того бы миротворца

В подземелье… Впрочем, вздор.

Посадить всегда успеем».

И отдал приказ, чтоб Змею

Больше не чинить препятствий,

Дядьку гривной наградить.

Сообщить переселенцам

На окраины: полгода

На период обустройства

Могут подать не платить.

Вскоре князю доложили:

«В государстве все спокойно,

Люд в тебе души не чает,

Начал вещим называть,

Кое-где — великим, мудрым,

Где-то — добрым, справедливым,

Ну а кто ещё не чает,

Мы найдем, как подсказать.

Дядьке гривну золотую

Лично сам тиун навесил.

Предоставлены Змеюке

Горизонт и коридор.

Кстати, он неподалёку

От столицы приземлился.

Ждет гостинцев, скоморохов

И красавиц на подбор».

Князь не ждал такой засады,

Даже ножкой грозно топнул,

Но, остыв, велел отправить

Всё Горынычу сполна.

И опять какой-то дядька —

Таковой всегда найдётся —

Воду стал мутить в народе:

Всех красивей-то княжна!

И уже бушует вече,

Справедливости желая,

Змей психует, в нетерпенье

Шеями заплёлся в жгут,

Князь в сердцах гонцов отправил,

Хоть бояре были против,

За дружиной на границу,

А калики тут как тут!

И давай давить на князя

Историческим примером:

В Греции так тоже было,

Ничего, мол, обошлось.

Должен был царь Агамемнон

Дочь пожертвовать родную,

На алтарь под нож отправить,

Чтоб унять богини злость.

В горло бедного папаши

Тоже вся страна вцепилась:

Дескать, ветер не подует —

В Трою флот не поплывёт.

Хорошо, что Артемида

Заменила деву ланью —

Ифигения в Тавриде

Припеваючи живет.

Князь каликам перехожим

Повелел катиться в баню,

Знать, запачкаться боялся,

Да и дух от них вонюч.

Сам на женской половине

Отыскал жену в светёлке,

Где она с утра рыдала,

И закрыл её на ключ.

Дочь позвал и со слезами,

Горестно в рукав сморкаясь,

Про Горыныча, про вече

И про Трою изложил.

Но княжна от хоровода

В виде конкурса, кто краше,

Горделиво отказалась:

«Коли Киев так решил,

Коль судьба моя такая —

Защитить любимый город

От пожара и разора,

Я смиренно покорюсь.

Если умереть придется,

Как сестрицам из народа,

Долю горькую — любую —

С ними честно разделю».

Собралась без канители,

Не взяла и зубной щётки,

А тем более уборов,

Украшений и вещей,

Все твердит: «Не провожайте!»

Князь лишь крикнул на прощанье:

«Продержись хотя б до завтра,

Войско скачет с рубежей!»

И пошла, аки на плаху,

Держа шею величаво,

Мамки-няньки в окнах машут,

Но она глядит вперёд.

А дворовая собачка —

С ней княжна всегда играла —

Незаметно увязалась

Вплоть до самых до ворот.

А обоз с дарами раньше

Для Горыныча собрали

И отправили, чтоб ирод

На часок-другой присел,

Перестал уже метаться,

Лес берёзовый корежить

И вытаптывать угодья,

Взборонённые под сев.

Закусив, а также выпив,

Подобрело чудо-юдо,

Вместе с тем и разрезвилось,

Захотело куражу.

«Где, — кричит, — ваши девчата,

Лучшие на целом свете?

Если их сейчас не будет,

Я вам всем тут покажу!»

Прибежали скоморохи,

Задудели и запели,

Заплясали, засвистали,

Заходили кувырком.

Как дитя, Змей веселился,

Расхрабрившись, музыканты

Врезали ему частушки

Про него же самого:

«Мы со Змеем выпивали,

Как же плохо мне с утра!

Ох, головушка хворает,

Хорошо — она одна!

Эк Горыныча стошнило —

Вышел Днепр из берегов!

Видно, Змеюшка сердечный

Отравился тиуном».

Осознав намек не сразу,

Поначалу хохотавший,

Змей спалил певцов беспечных

И взревел одним из ртов:

«Хватит головы морочить!

Где, я спрашиваю, девки?

Если тотчас их не будет,

Покажу ещё не то!»

Подойдя, княжна сначала

Потеряла силу духа —

На её глазах Горыныч

Превратил героев в прах —

В то же время разозлилась:

«Ишь, что изверг вытворяет!»

Жучка же, дрожа от страха,

Спряталась стремглав в кустах.

Змей, красавицу увидев,

Тоже потерял дар речи,

Только он — от восхищенья,

А она ему кричит:

«Что ты тут еще покажешь?

Убиваешь безоружных,

Что в лицо беде смеялись?

Этим нас не удивить!»

Шевельнул злодей крылами:

«Удивиться хочешь, крошка?

Ну, гляди!» — и звероящер

Поднялся во весь свой рост.

Лес стоячий — и то ниже,

Голова затмила солнце,

Крылья облака закрыли,

Запрудил речушку хвост.

Дева густо покраснела,

Но решила не сдаваться,

И, махнув косой, сказала,

Руки в боки уперев:

«Так стоять на задних лапках

Может и моя собачка!»

«Ой-ой-ой, — загоготал он, —

Докажи, иначе съем!»

И зубами дружно щёлкнул.

А вообще на самом деле

Есть её не собирался

Ни за что и никогда,

Потому что с ним впервые

Что-то странное случилось:

Будто птички щебетали

Слева в зоне живота.

Жучка этого не знала,

Но метнулась с громким лаем,

Чтоб спасти свою хозяйку,

Стала перед ней служить.

Вскрикнула княжна, присела,

В носик Жучку целовала,

Даже малость прослезилась,

Что она спасла ей жизнь.

Змей совсем не умилился,

Жучку взревновал и съел бы,

Если б та не заскочила

Мигом на руки к княжне.

Он вздохнул и покорился,

Раз у них любовь такая,

Хотя, честно, предпочел бы

Быть с княжной наедине.

Так негаданно-нежданно

Змей Горыныч изменился:

Раньше он эту дворняжку

На шнурки бы покромсал.

А теперь размяк, как тесто,

Раскатай, лепи, что хочешь!

В общем, головы вскружила

Ему девица-краса.

Что б она ни пожелала,

Ему выполнить хотелось.

Что собачка — скоморохов

Из углей бы он сложил,

Полетел бы на край света

За безделицей заморской,

Захоти она — вдогонку

За кометой в небо взмыл!

Всё это княжна мгновенно

Поняла чутьем девичьим.

«Эк животное влюбилось! —

Усмехнулась про себя. —

Значит, можно не бояться».

И решила, что записку

Передаст с собачкой в Киев,

Чтоб утешилась родня.

Так она и поступила.

Когда Змей уснул покрепче,

Ленту из косы достала,

Написала угольком,

Дескать, я жива, здорова,

Весточку пришлите так же.

Жучке шею обмотала,

Завязала узелком

И «Домой!» ей приказала.

Пёсю ждали приключенья:

Ночью ворота закрыты,

Но нашла собачка лаз,

К князю тоже не пускала

Бестолковая прислуга,

И тогда она к княгине

Рано утром пробралась.

Только ленточку завидя,

Та, конечно, догадалась.

Терем загудел, как улей.

Князь велел собрать совет.

Жучку так наугощали,

Что аж лапы подгибались,

Вот она и прикорнула —

Всё равно ведь ждать ответ.

На совете князь, бояре

Думу думали, рядили,

На два лагеря разбились:

Кто за мир, кто за войну.

Партия войны стояла,

Чтоб с Горынычем сразиться,

От поборов люд избавить

И освободить княжну.

Их противники хотели

Всё как есть оставить, ибо

Супостата даже войском

Всё равно не победить.

Слухи верные доносят:

Он великий чародейник —

Две главы вмиг вырастают,

Ежели одну срубить.

Наш захватчик — трёхголовый,

Знать, уже рубили дважды,

А встречаются на свете

И шести-, и девяти-.

Лучше бы его не трогать,

А не то он разозлится,

Съест княжну, дружину сгубит

Да и Киев разорит.

Князь послушал тех и этих.

«Я не против замиренья, —

Кое-кто даже захлопал,

Он их жестом осадил, —

Только чтобы выиграть время.

Русичи — народ свободный,

Не позволим, чтоб зверюга

Нам тут бедствия чинил.

Нет дружин непобедимых,

Тиунов незаменимых

И существ неуязвимых!

Кто найдет его пяту,

Тот получит что угодно,

В здравомысленных пределах,

Мой указ всем объявите

И развесьте на виду».

Дочке князь ответил лично.

Ленту Жучке повязали,

Но увидев, что в проулке

Поджидают кобели,

Посадили на телегу,

Чтоб её с пути не сбили,

И, как важную особу,

Прям к воротам привезли.

Так княжна вместо дружины

Получила спецзаданье:

Разузнать, как можно гада

Изничтожить. И когда

Он домой лететь собрался,

Дева твердо заявила,

Что без родины погибнет,

Что заест её тоска.

Змей, естественно, повёлся,

На Руси решил остаться,

И в окрестностях столицы

Он пещеру подыскал.

Уж, конечно, не хоромы,

Но княжне пришлось смириться —

Потерпеть, раз князь на дочку

Все надежды возлагал.

С уязвимым местом зверя

Оказалось очень просто:

Нежной была кожа шеи,

Что под самой головой.

Видела княжна, что часто

Змей чесался об деревья.

И когда он спать улегся,

Там пошкрябала рукой.

Змей от новых ощущений

Чуть не умер в одночасье:

На молекулы распался,

Вертикально улетел.

А она, как между прочим,

Говорит: «Чуть не убила!»

Ящер глупо рассмеялся.

Ослабев и подобрев,

Ей сказал: «Ну что ты, крошка,

Ты убить меня не сможешь,

А кто может, тот не знает —

Он не князь, не богатырь,

А обычный сыромятник.

Знаю, что зовут Никита…

Есть пророчество такое —

На душе моей волдырь».

Так впервые Змей Горыныч

Разболтал большую тайну,

И судьбы его к закату

Покатилось колесо:

Понеслась с запиской Жучка,

Побежали скороходы,

Взмыли в небо почтальоны,

Кони понесли гонцов.

И Никиту-кожемяку,

Очень сильного, большого,

Вроде даже холостого,

Скоро в Киеве нашли.

Но с Горынычем сражаться

Наотрез он отказался,

Когда посланные старцы

Уговаривать пришли.

Просто он не мог поверить,

Что способен на такое,

Никогда в руках оружия

Кожемяка не держал.

И в расцвете сил погибнуть

В его планы не входило,

Жизнь одна и, как ни странно,

Самому ещё нужна.

Старцы князю доложили,

Он пошел к Никите лично.

Тот, работая руками,

Кож двенадцать сразу мял,

Но, увидев государя,

Испугался, растерялся,

Неуклюже поклонившись,

Их нечаянно порвал.

Снова отказал Никита,

Потому что огорчился.

Не то слово — разозлился,

Не на князя — на себя,

На свою смешную робость.

И, конечно, кожи жалко:

Сколько времени и денег,

Сколько вложено труда!

После, поостыв, казнился,

Обзывал себя невежей,

Трусом, стервом и холопом

И всю ноченьку не спал.

Думал о княжне с почтеньем,

О Горыныче со страхом,

Отца с матерью покойных

Со слезами вспоминал.

Рассудил пойти наутро

Сообщить, что он согласен

Русь от чудища избавить

Или голову сложить.

На рассвете лишь уснувши,

Он проснулся поздновато.

Чувствует — его избушка,

Словно студень, вся дрожит.

Вышел на крыльцо Никита:

Не тайфун идет, не войско,

А тьма-тьмущая детишек,

Свет княгиня во главе.

Он не знал, но догадался —

Очи в пол-лица пылают,

Во всё белое одета,

Белый плат на голове.

Когда князь ни с чем вернулся,

Она выход подсказала:

Ребятню послать и чтобы

Шли девчонки впереди,

То есть будущие жертвы

Или бедные сиротки,

И чтоб все в мольбе держали

Свои ручки на груди.

Вслед за ней, как по команде,

Дети на колени пали,

Разрыдался кожемяка,

Еле-еле мог дышать.

Говорит: «Не надо, встаньте,

Сам я к вам идти сбирался…

Только пусть мне кто покажет,

Где Горыныча искать».

Стал готовиться Никита:

Закупил пеньки три пуда

И смолы бочонков восемь

Для доспеха — так верней.

И просмоленной верёвкой

Обмотался, сделав панцирь,

Руки притрусил песочком,

Чтоб не выскользнул злодей.

Когда князь это увидел,

У него упало сердце:

Что за недоразуменье!

«Эй, найдите ему щит,

Шлем, броню и меч буланый», —

Закричал, но парень твердо

Молвил: «Голыми руками

Мне сподручней победить,

А доспехи по размеру

Все равно ведь не отыщем».

Так Никита безоружный

И пошел на ратный пир.

Провожатой была Жучка.

Прибыли к пещере ночью —

Плавала луна в тумане,

Словно в сыворотке сыр.

Богатырь полез на кручу,

Над норой, как царь, уселся

И позвал: «Вставай, вражина,

Выходи на смертный бой!»

Змей, себя не утруждая,

Полыхнул огнём из пасти —

Всё обуглилось у входа,

Запекся песок слюдой,

Закипел родник в ложбине —

И опять уснул беспечно,

Думая, что гость незваный

В кучку пепла обращен.

Но опять кричит Никита:

«Вылезай, урод трусливый,

Или ты меня боишься?

Так я не вооружен!»

Чудище вконец проснулось,

Высунулось из пещеры —

Никого. И осторожно

Двинулось ещё вперед.

Не успело оглянуться —

Кожемяка прыг на спину

И связал узлом скорняжным

Две башки его из трёх.

Тяжело дышать змеищу,

Хочет сбить врага быстрее:

По спиняке хвост лупасит,

Щёлкает зубами пасть,

По земле кататься начал,

Чтобы раздавить Никиту,

Ну а тот вцепился в шею,

Как заразная напасть,

Как болотная пиявка,

И сидит неуязвимый,

Рассудив, что безопасней

Ему места не найти:

Змей себя палить не будет,

Не укусит — не достанет.

Наконец устал Горыныч

И взмолился: «Отпусти!

Развяжи меня, Никита! —

Он, конечно, догадался,

Кто таков его обидчик, —

А не то как разозлюсь,

Полечу сейчас на Киев,

Не смогу — пойду ногами,

Буду рушить все на свете,

Уничтожу вашу Русь».

Богатырь ему: «Навеки

Уберешься восвояси.

Чтобы только на картинках

Личность видели твою.

Чтоб забыли люди горе,

От которого страдали,

Чтобы дети удивлялись,

Подбирая чешую».

Змей на это рассмеялся:

«Остроумно, но нечестно!

С русичами я сроднился,

И к тому ж у нас ничья!

Давай так: поделим землю

На две части вот отсюда.

Слева, на востоке — ваша,

А на западе — моя».

Призадумался Никита:

«Как делить, что невозможно,

Что принадлежит народу,

А не мне или тебе.

Как у этих людоедов,

У захватчиков все просто!

Ладно, способы любые

Хороши с ними в борьбе».

И ответил:»Я согласен!

Кончим дело полюбовно,

Только надобно границу

Чётко, жирно начертать.

Я пошлю гонца с запиской,

Чтоб соху сюда прислали,

Запрягу тебя, как лошадь,

Ну а сам буду пахать».

Вот на этом и срядились.

Жучка отнесла посланье,

И по порученью князя

Киевские кузнецы

Начали ковать орало.

А пока они ковали,

В думе все переругались:

Князь, бояре и жрецы.

Воеводы глотку драли,

Мол, добить врага — и все тут!

А старейшины ворчали:

«Кем он себя возомнил,

Этот вор с большой дороги?

Два вора, вернее, смерду

Полномочий не вверяли,

Чтоб он Русь с врагом делил»!

А жрецы бубнили: «Надо,

Надо верить в предсказанье,

Если Змею быть убитым

Кожемякой суждено,

Доля всё сама управит,

А мешать нельзя — опасно,

Прогневим богиню Мокошь —

Будет засуха и мор».

Князь, промолвив: «Будь что будет»,

Объявил совет закрытым.

Ну а что на самом деле

Он придумал — утаил.

Кузнецы соху сковали,

И изрядную махину

С дюжиной волов слюнявых

Кожемяка получил…

И записочку от князя.

В ней было всего три слова.

Прочитав, кивнул Никита,

После грамотку спалил.

А чешуйчатая несыть

Стала есть волов, как вишни,

Вмиг погонщики в испуге

Разбежались что есть сил.

А смеялись поначалу,

Чудище в узлах увидев,

Хлопали свои коленки

И Никиту по спине,

Дескать, молодец, красава,

И на ушко всё пытали:

«Князь ведь обещал, что хочешь…

Будешь свататься к княжне?»

Головой качал Никита

И краснел свекольным цветом,

Улыбался, отрекался,

Мол, где я, а где она.

Каждый, кто потом встречался,

Лез к нему с этим вопросом,

Ведь традиция жениться

У героев всех была.

Уезжая, поклонилась

Свет княжна: не обессудьте,

И сказал: «До встречи, крошка» —

Голосом осипшим Змей.

Из просмоленных верёвок

Кнут Никита сплел тяжёлый —

Чтобы было ощутимо,

Навязал на нём камней.

Взял четыре он коряжки —

Сделал для ярма занозы.

Подобрал две деревяшки,

Гибкий вяз согнул дугой,

Перешил воловью упряжь

Под Горыныча размеры,

В раму головы просунув,

Закрепил ярмо пенькой.

«Но!» — вскричал Никита лихо

И кнутом хватил по шкуре,

Гром раздался, и с деревьев

Вся обсыпалась листва,

Звери в ужасе присели.

Змей рванул, налег Никита,

И на юг, как сговорились,

Потянулась борозда

Глубиной с овраг хороший,

Шириной с Сетомль-речушку,

И отвал размером с избу

От реки рос до реки.

Иногда искали броду,

Иногда не нужно было,

Кое-где к ним выходили

И просили мужики

Обойти деревню сбоку,

Или бор мешал высокий —

В общем, линия кривая

Получалась, хоть убей.

Да к тому же Змей Горыныч

Норовил скосить к востоку,

Хотел больше земли русской

Отхватить себе, злодей.

Богатырь, заметив это,

Заставлял его вертаться,

Но упрямо хитрый аспид

Забирал всегда левей.

Тут же с жалобами в Киев,

Мол, Горыныч с Кожемякой

Покромсали Русь изрядно,

Ринулись кому не лень.

Князю уши прожужжали,

Он кивал, но без эмоций.

Даже на вопрос княгини

Резко крикнул: «Помолчи!»,

Когда та его спросила:

«Что ты будешь делать, если

Кожемяка за свой подвиг

Дочь потребует в награду

Иль от Киева ключи?»

Поостыв, он ей признался,

Что, послав письмо Никите,

А написано там было:

«Змея надо порешить»,

Вызвал старую ведунью

И велел по завершении

Тайно — зельем или порчей —

Кожемяку погубить.

Сколько дней, недель минуло,

Долго ль, коротко ль пахали —

Неизвестно, только сказка

Подошла уже к концу.

К морю вышли землепашцы

Где-то возле Березани.

«Распрягай», — сказал Горыныч

Змей Никите-молодцу.

Тот серьезно отозвался:

«Почему же? Нет, продолжим,

Море мы располовиним,

Это тоже наш удел».

Ящер, алчный от природы,

Согласился хапнуть моря,

И к тому же от тяжёлой

От работы отупел

И поверил простодушно.

Дно пошли пахать морское.

Мелководье одолели.

А потом, почуяв зло,

Сине море, как взбесилось,

Забурлило, заштормило,

Волны поднялись, как горы —

Потерял Горыныч дно,

Стал барахтаться и рваться,

Но налег на плуг Никита —

Утопило море Змея,

Захлестнув его волной.

Тут же шторм угомонился,

Выплыл молодец на берег

И с устатку спал неделю,

А потом пошел домой.

Хоть обратный путь короче,

Долгим было возвращенье.

Далеко от моря Киев —

Много дней пешком шагать.

Слава впереди летела.

Всюду витязя встречали

Хлебом-солью, но однажды

Он остался ночевать

У одной седой старушки.

У той самой, что героя

Умертвить должна втихую.

И пока он ел и пил,

Все ему и рассказала.

Помертвел Никита, тут же

Подкатился к горлу ужин,

Белый свет уже не мил.

К уху бабка наклонилась:

«Не отравлено, не бойся,

Ведь заступницу имеешь —

Неземную доброту.

Ей княгиня проболталась.

Дочь пошла к отцу: «За Змея

Мне положена награда!

Я нашла его пяту —

Получаю, что угодно,

Так написано в указе.

А угодно мне Никиту

Миловать или казнить

По своему усмотренью».

Князь разгневался, но после,

Скрепя сердце, согласился.

В общем, будешь, парень, жить».

Пот со лба Никита вытер:

«Фух!» — но этим испытанья

Не окончились, однако.

Когда в Киев он пришёл,

У ворот под белы руки

Его к князю потащили.

Тот, ни в чём как не бывало,

Усадил его за стол.

И подкладывая яства,

Подливая мёд и пиво,

Всё расспрашивал подробно,

Слушал жадно, со слезой,

И, глаза смущенно пряча,

Стал благодарить Никиту

От лица всего народа

И сказал: «Ты наш герой,

Посему проси, что хочешь!»

Ничего не взял Никита,

Только пробубнил: «Верните

Мне мои двенадцать кож,

Те, что я порвал нечаянно».

Князь велел отдать пять дюжин —

Ладно, молодец на службе

Пропадал ведь ни за грош.

А за то, что распахали

Землю русскую со Змеем,

Не винил. Как оказалось,

Все труды были не зря.

Рвы с валами пригодились

Для защиты от набегов.

Их остатки сохранились

До сегодняшнего дня.

А княжна спустя полгода

Вышла замуж в Византию,

Сына назвала Никитой

И читала перед сном,

Как смышленая дворняжка

Помогла спастись хозяйке,

Как обычный русский парень

Чудо-юдо поборол.

Тушу жадного злодея

Всё несло, несло теченьем

И прибило, где сегодня

Лежит остров Джарылгач,

Там фланируют муфлоны,

Плещутся в воде дельфины,

Ловят рыбу пеликаны,

Лошади несутся вскачь.

Море там косу намыло,

Остров Тендру отделило,

Посмотри на карту, видишь —

Будто змей и хвост при нем.

Только все давно забыли,

Что Никита Кожемяка

Здесь добил когда-то Змея

Не катаньем, так мытьем.

Впрочем, если разобраться,

Змея погубила жадность —

Так бывает, если кто-то

Нарушает договор.

А еще нельзя секреты

Доверять кому попало.

Подвела, его, короче,

Безответная любовь.

1 Звезда2 Звезды3 Звезды4 Звезды5 Звезд (Пока оценок нет)
Загрузка...
Понравился материал? Поделитесь с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock
detector